Каноны (Марчук)
Очень краткое содержание[ред.]
Давид-Городок, небольшой городок Беларуси. Рассказчик любовно вспоминал свою малую родину, передавая картины повседневной жизни и традиционные устои горожан, чья жизнь неизменно связана с православной церковью, рекой и дружной улицей.
Он подчёркивал важность веры в Бога для местных жителей, которые каждое событие жизни сопровождали молитвой или крестным знамением. Праздники смягчали людей, а особой честью считался комплимент с упоминанием ангела или иконы.
Влияние реки Горыни было постоянным и благотворным. Жители не только ловили рыбу и отдыхали на её берегах, но и ощущали её связь с мудростью, исторической памятью и традициями.
Особое значение имела для горожан улица, место игр, общения молодёжи и соседских посиделок. Туда выходили и стар, и млад, там провожали солдат в армию и молодых к венцу, пели песни и вспоминали прошлое.
Хочу... чтобы рядом спешили детки в школу, чтобы присели на лавку старые деды, неторопливо поговорили. Хочу, чтобы грохотал воз по мостовой и чтобы в праздники, особенно на Пасху, дети бегали вокруг церкви...
С нежностью и грустью рассказчик обращался к далёкой памяти о матери, ушедшей из жизни, и выражал желание однажды навсегда остаться на родной земле рядом с близкими ему людьми и знакомыми с детства вещами.
Подробный пересказ[ред.]
Названия разделов переведены с белорусского на русский язык.
Канон Богу[ред.]
В Давид-Городке вера в Бога пронизывала всю жизнь местных жителей. Без Божьего благословения и креста никто не отправлялся в дальнюю дорогу, не начинал никакого дела, не садился за стол. Повсюду слышались обращения к Всевышнему: «Спаси, Господи», «Бог в помощь», «Дай Боже, чтобы Господь сохранил».
Это единство Бога, людей, домов, улиц, ощущается ежедневно, передаваясь от одного к другому: — Спаси, Господи. — Бог в помощь. — Дай Боже, чтобы Господь сохранил. — Помоги, Боже.
В праздничные дни люди становились добрее, ощущая присутствие Бога и ответственность перед Ним за свои поступки. Они смягчались сердцем, не показывали обиду и злость. Жители городка не проклинали Бога, хотя иногда и сетовали на несправедливость жизни. Даже самые занятые не забывали перекреститься, услышав церковный звон.
Бог воспринимается не как сказка, а как добрый человек, который постоянно следит за каждым. Слеза течёт от радости, когда младенца опускают в чан со святой водой, когда крестят.
Канон Гарыни[ред.]
Река Горынь была неотъемлемой частью жизни городка. На её берегу часто сидел рыбак, наблюдая за течением воды и размышляя о быстротечности жизни.
Река не человек, она злой не бывает. Шумит, бежит вода Горыни, и куда она несёт наши годы? Так, видимо, думает рыбак, который сидит в носу лодки с удочкой в руках и бросает суровый взгляд на толпу подростков...
Река воспитывала и закаляла характер человека, даря не только рыбу, но и укрепляя слабые мышцы летом в купании, а зимой на коньках. Она имела свой нрав и не прощала показухи. К реке относились с уважением, как к старшей сестре. В день праздника Маковея женщины бросали с моста освящённые в церкви цветы, которые долго плыли по воде.
Бежит река, шумит вода, что-то поёт по-своему, не проси её, не подождёт, заберёт и унесёт и твои годы. Горынь моя, Горынь.
Канон улице[ред.]
Улица была центром жизни для каждого жителя Давид-Городка. Дети выбегали на неё играть, стучали в окна друзьям: «Женик, выходи на улицу!» Родители всегда беспокоились, чтобы дети теплее оделись перед выходом.
На улице мальчишки играли в карты, в цурки, в маянку или просто сидели на брёвнах. Но что-то всегда томило их души. И вот появлялись они — три подруги в красочных платьях, проходили мимо, улыбаясь, а мальчишки замирали, глядя им вслед.
Своя улица — самая своя, самая родная. На своей улице своих сверстников не бьют и не обижают. На других улицах или возле клуба — там и подраться можно, а тут братство.
Все на улице знали друг о друге всё: у кого что лежит, какого цвета обои, сколько яблонь в саду. Соседи не ссорились из-за мелочей, понимая, что дети всегда будут шалить. Уличные прозвища оставались с человеком на всю жизнь, никакие почётные звания и высокие должности не могли их вытравить.
Вся улица гудела дважды: когда на ней играли свадьбу и когда провожали в армию. В армию провожали всей улицей — приходили родственники и соседи, плакали только мама и бабушка. Три красавицы тоже приходили проводить призывника, и одна из них смотрела на него особенными глазами.
Родной уголок у каждого свой, для городчан он — родная улица. В армию провожают всей улицей. Придут родственники... Придут соседи... Плачут только мама и бабушка.
По вечерам на лавках под забором собирались соседки, когда «всё поделали». Если становилось холодно, одна быстро приносила из дома свитера и кофты для всех. Мужчины выносили самодельные табуретки и играли в карты. Молодёжь тянуло к клубу, где играла музыка и танцевали те самые три красавицы в коротеньких юбках.
Канон школе[ред.]
Как нелегко первый раз открывать за массивную ручку тяжёлые двери школы первокласснику и как легко открывать в последнем классе эти двери ногой — для форса, понимая, что это некультурно.
С востока в школу приехала молодая пара учителей. Они прибыли с одним чемоданом, вазоном фикуса, без мебели и посуды. Всё их удивляло: и относительно добротные дома, и обычаи, и нравы людей.
Дети в школе были везде одинаковые: любопытные, озорные, непослушные и добрые. Любопытство переходило в знания, подвижность — в самодисциплину, непослушание — в достоинство. Одни переходили из класса в класс в ожидании нового открытия мира, другие — в ожидании первого поцелуя.
Улица выявляла таланты, а школа способствовала их развитию. На улице воля была всеобъемлющей, в школе же свобода подчинялась дисциплине и обязанностям. За знаниями ещё не ходили, не понимали, что знания облегчают жизнь, ведь родители учили, что жизнь облегчают только деньги.
Молодая пара учителей постепенно привыкла к местному укладу жизни. Они перебрались из тесной коммуналки в свой дом, купили велосипед, лодочный мотор и телевизор. Со временем они даже стали участвовать в местных обрядах, наряжаясь на Коляду в костюмы Чёрта, Деда, Бабы, Козы.
Последний звонок был торжеством не только школы, но и всего городка. Все выпускники встречались на Церковной горе, чтобы встретить восход солнца. После громкого «ура» все вдруг замолкали, и даже классные руководители украдкой вытирали слёзы.
Канон базару[ред.]
Нет, нет и ещё раз нет: в городке базар не шумный, не крикливый, никто там вас за рукав не теребит, не требует уступить дорогу. Да, жить без людей плохо, с людьми скучно, а на базаре всем хорошо.
В Давид-Городке не бывало будничных базаров, все были праздничные. Бодро шагали в центр местечка и старые, и молодые. Старики, уже нажившиеся, шли, чтобы поддержать традицию. Местечко торговцев, купцов, ремесленников жило ожиданием базара и самим базаром.
На базаре стояла сирота, рябая девушка лет шестнадцати. Она с интересом наблюдала за торговлей, за румяными дядьками и острыми на язык женщинами в цветных платках.
Её бабушка вынесла на продажу первые яблоки. Девочке так хотелось яблочек, но нельзя было трогать то, что принесли на продажу. Последним базар покидал старый кузнец, который восемь месяцев ходил в валенках. Он продавал старые, покрытые ржавчиной гвозди, но сегодня никто не купил ни одного.
Канон матери[ред.]
Рассказчик обращался к своей покойной матери, представляя, что она могла бы прийти на несколько минут в свой день ангела оттуда, откуда ещё никто не возвращался. Он размышлял, какими словами встретил бы её и о чём бы она спросила, увидев его располневшие щёки и глубокие морщины на лбу.
Он рассказывал ей, что родных не убавилось и не прибавилось, что на месте их дома чужие люди построили каменный дом. Церковь, в которой она венчалась и в которой её отпевали, возродили, отремонтировали заново. Отпраздновали девятисотлетие городка и поставили красивый памятник основателю князю Давыду.
Мать привела его на Божий свет, взяла за руку, показала улицы, церковь, водила на новогоднюю ёлку и к причастию, привела в школу, на старом кладбище показала могилы предков. Он признавался: «Мама, не было и дня, чтобы я не вспоминал тебя».